Шумерийцы и аккадцы

Шумерийцы и аккадцы
Отождествление всех эпизодов основывалось главным образом на удивительном совпадении ситуаций и отдельных деталей, встреченных и в литературном памятнике и в сцене на печати. Сходство этих деталей и ситуаций дало возможность предположить, что в аккадское время на некоторых печатях изображены отдельные сцены аккадского эпоса о Гильгамеше и даже песни-былины, известной только в шумерском варианте. Однако это предположение останется только предположением, пусть даже правдоподобным, пока мы не поймем причины появления таких изображений и не сумеем объяснить пути, которые привели к превращению абстрактных, неопределенных персонажей в образы весьма конкретные. Ведь наше отождествление требует объяснения ряда противоречий, которые безусловно бросились в глаза читателю.

Как мы можем сопоставить с эпосом о Гильгамеше отдельные печати, когда оказывается, что сам Гильгамеш изображается на них совершенно по-разному — то в виде нагого героя с локонами, то в виде бритого жреца, то в виде воина в профиль? Откуда такая неустойчивость иконографического образа, и не может ли оказаться, что перед нами не одно лицо, а различные персонажи?

Далее, если мы вслед за Г. Оффнер считаем, что гигантский буйвол — это небесный бык эпоса, то как объяснить изображение быка-андрокефала в аккадское время, вопрос о котором она оставляет открытым?

И наконец, на каком основании мы утверждаем, что Энкиду изображался в виде человекобыка, тогда как, по справедливому замечанию Г. Франкфорта, в тексте эпоса нигде нет указаний на то, что Энкиду представлялся древним жителям Двуречья именно в таком виде и его следовало изображать в образе человекобыка, а не как-нибудь иначе?
Для первых ассириологов, отождествлявших Энкиду с челове-кобыком, достаточно убедительными казались те эпизоды эпоса, где говорилось о его дикой жизни в лесу и приводились следующие описания Энкиду:

... Шерстью покрыто все его тело, Подобно женщине, волосы носит, Пряди волос, как хлеба густые; Ни людей, ни мира не ведал, Одеждой одет он, словно Сумукан.
Вместе с газелями ест он травы, Вместе со зверьем к водопою теснится, Со скотом водой веселит свое сердце .


Даже если согласиться, что этого описания дикого человека достаточно, то ведь Энкиду изображен таким лишь в первой части эпоса. По приходе в Урук Энкиду уже становится цивилизованным человеком, героем. Во всех последующих сценах эпоса он принимает участие именно как герой, равный Гильгамешу и подобный ему. Почему же этот момент не отражен в иконографии?

Думается, что объяснить многие особенности аккадской глиптики помогут шумерские изображения.

Глиптика аккадского времени — прямая наследница глиптики раннединастической. На протяжении почти пятисот лет менялась композиция, менялся стиль, менялось понимание сюжета, но иконография образа, в сущности, не столь сильно изменилась. Не следует забывать, что печатью пользовалось не одно поколение, и семит-аккадец хранил и употреблял печати своего деда-шумерийца наряду с новыми аккадскими печатями '.
В раннединастический период мы можем наблюдать процесс становления иконографии, к аккадскому времени этот процесс уже завершился. В аккадский период мы встречаем почти все иконографические типажи раннединастического «фриза сражающихся», и это явление вполне понятно — раз сложившиеся традиции изобразительного искусства стойко сохраняются веками. Тут играют определенную роль и приобретенные навыки, и передача мастерства по наследству, и сложность выполнения при сравнительно низком уровне техники, и целый ряд других причин.

Совершенно иначе обстоит дело с устной традицией, которая по своему характеру неизбежно оказывается более расплывчатой, многогранной и гибкой. Смысл каждого отдельного образа, понимание его значения в каждую эпоху неминуемо изменялись, сглаживались, постепенно забывались одни черты и на их место выступали другие, пока образ не переосмысливался полностью. Однако исходные пункты соединения графического образа и образа мифологически-литературного следует искать именно в генетическом родстве образов, некогда существовавшем, но постепенно все менее ощутимом. Поэтому связь иллюстративных изображений аккадского времени с «фризом сражающихся» не случайна: она может быть объяснена именно благодаря образу Энкиду.

Энкиду, Энки-Имду (Энкимду), как уже говорилось, видимо, входил в число земледельческо-скотоводческих и охотничьих божеств, героев-предков, которые изображались на раннединастиче-ских печатях. Близость эта чувствуется и в аккадском эпосе. Тем более естественно и закономерно, что переосмысление образа не затронуло его иконографию, сохранило этот образ в прежних иконографических рамках2. У нас благодаря этому оказалась возможность проследить развитие определенного иконографического типажа в изобразительном искусстве и в эпико-мифологической литературе: человекобык, божественный покровитель скота, представляемый как зооморфное существо, и герой эпического произведения, дикий, первобытный человек вначале, затем знакомящийся с современной ему цивилизацией, могучий воин, но по-прежнему, по традиции, изображающийся в виде человекобыка (в литературных памятниках мы встречаемся и с промежуточной стадией развития образа — мифы об Энкимду — Энки-Имду).

И уже образу Энкиду мы обязаны тем, что и другие иконографические типажи постепенно переосмысляются и используются для передачи сцен эпоса о Гильгамеше. Почему такое большое место в изображениях отведено борьбе Гильгамеша или Энкиду со львами? В тексте эпоса это второстепенные, «проходные» эпизоды.
.
Но иконографию этих мотивов не надо было придумывать, вырезать заново, как, например, сцены срубания Гильгамешем дерева huluppu, она уже существовала и была широко распространена. Поэтому сюжет «Гильгамеш и дерево huluppu» мы обнаружили только в трех-четырех случаях, а сцены борьбы со львами мы встречаем бесчисленное множество раз.

Нравится