Инициации у Гильгамеша

Инициации теснейшим образом связаны со многими формами верований — с тотемизмом, шаманизмом, верой в загробную жизнь и т. д.

Целый ряд религиозно-мифологических верований и преданий связан с обрядом инициации непосредственно: их сообщали неофиту обычно на заключительном этапе посвящения. Большей частью это были рассказы о подвигах предка-прародителя, о мифологическом патроне инициации, чей образ, как правило, носит двуликий характер — покровительствующего неофиту и чудовища, отпугивающего непосвященных.

Характерно, что у ряда племен существенную роль играет солнце, оно является личным покровителем некоторых лиц в момент достижения ими зрелости.

Но кроме мифов, непосредственно включенных в обряды инициации, существуют литературные памятники, в которых воспоминание о ней отразилось в художественной форме, значительно видоизменившись, и таких памятников очень много — физические испытания неофита превращаются в сказочные проверки силы героя, патрон-покровитель — в чудесного помощника, длительные уходы в лес — в путешествие на чужбину или подземное царства и т. д.

В рассмотренных нами памятниках мы также наблюдали уход в лес и в пустыню, откуда очень трудно вернуться, но спасение приносит божественный помощник. В одном эпизоде мы имеем дело прямо со спуском под землю, откуда Энкиду не возвращается, потому что он нарушил запреты, в противоположном случае он мог бы вернуться, и, вероятно, в ранней версии он и возвращался. А в рассказе о странствии Лугальбанды есть и мотив возвращения героя с помощью птицы: ему, попавшему на чужбину, помогает выбраться орел, почти так, как орел Иванушке или птица Рох — Синдбаду Мореходу; в последнем случае возможен и некоторый элемент заимствования; главная разница заключается в том, что орел не несет Лугальбанду на своих крыльях, но, наделив его ноги необычайной силой и быстротой, сопровождает в трудном путешествии: «В поднебесье Анзуд несется, по земле Лугальбанда несется».

Можно ли утверждать на основании этих данных, что шумерские сказания непосредственно отражают обряд инициации? Нет, это было бы слишком прямолинейно. Явно видно лишь, что те мотивы мирового фольклора, которые рядом исследователей истолковываются как следы древнего обряда инициации, есть и в шумерских героических преданиях. В данном случае существенна не столько эта связь, сколько архаичность центрального мотива, выраженного в достаточно архаичной форме. Композиция, как мы видели, сохранила следы обрядности очень значительно — вспомните поход Гильгамеша за кедром, сопровождаемый гаданием с помощью сновидения вождя, хоровое заклинание воинов, песни-диалоги или срубание дерева, сопровождаемое ритуально-магическими действиями (заклинаниями, разговорами и т. д.).

Анализ композиции, стиля, художественной характеристики героев показывает, что перед нами не эпос, а его более ранняя форма, из которой эпос и разовьется, очень близкая волшебной (мифологической) сказке.

Мы не можем сопоставить исследованные литературные памятники даже в самых общих чертах ни с «фризом сражающихся», ни с другими темами изобразительного искусства раннединастического времени.

Кажется даже странным, что могли возникать подобные ассоциации. Однако мы знаем, как упорно сравнивали многие исследователи изображения глиптики с героями эпических сказаний — Гильгамешем и Энкиду. Ведь должны были быть у них какие-то основания? Да, основания были. Только относятся они к «фризу сражающихся» более позднего времени — глиптике аккадского периода. Но прежде чем искать эти основания в изображениях аккадской глиптики, надо познакомиться с Гильгамешем и Энкиду — героями аккадского эпоса.

Нравится