Шумерская литература. Этиологические мифы

До сих пор мы говорили только об образах глиптики и пытались их трактовать исходя из самих изображений. Значит, мы занимались только одной частью билингвы, если продолжить сравнение, употребленное вначале. Но есть и вторая часть — литература, литературные тексты. Конечно, не может быть и речи о поисках прямых сопоставлений иллюстративного характера, можно говорить только о каких-то единых, общих источниках как для памятников изобразительного искусства, так и для устных (позднее оформленных письменно) преданий.

Самые ранние памятники на шумерском языке восходят ко времени около 3000 г. до н. э. Это главным образом хозяйственные тексты, написанные еще рисуночным письмом, без обозначения грамматических показателей. Первые записи произведений литературного характера (гимны, пословицы, учебные школьные тексты) датируются примерно XXVIII—XXVII вв. до н. э.

Основная часть шумерских литературных текстов дошла до нас в копиях XIX—XVIII вв. до н. э., так называемого старовавилонского периода, т. е. того времени, когда сами шумерийцы уже слились с аккадцами в единый народ — вавилонян, а шумерский язык уступил место аккадскому, оставаясь языком науки и литературы. Шумерскому языку, таким образом, выпала в Двуречье почти та же роль, что латыни в средневековой Европе.
Следовательно, ранние литературные тексты дают нам довольно ограниченный материал для сопоставлений. Необходимо также учесть, что к тому времени, когда в Двуречье была создана письменность, изобразительное искусство уже имело свою историю и закладывало свои традиции. А когда письменность стала служить и для записи литературных текстов, традиция изобразительного искусства была настолько прочной, иконография настолько установившейся, что само изобразительное искусство могло влиять на образы литературы. Словесное описание персонажа, особенно его внешнего облика, вполне могло быть подсказано образом, зафиксированным ранее в изображении и потому хорошо знакомым. При этом, конечно, не следует упускать из виду, что письменная литературная традиция имела длительный предшествующий ей период устного творчества, которое в свое время безусловно оказывало непосредственное влияние и на создание древнего иконографического образа.

Сравнительно недавно (в 60-х годах) в Ираке, на городище Абу-Саля-бих, был найден обширный архив, содержащий, по предварительным данным, большое число литературных текстов. Публикация их должна значительно расширить наши сведения о шумерской литературе.

Положение, однако, не безнадежное. Если мы сумели определить тематику изображений, если мы видим, что она носит явно мифологический характер, если, далее, мы предполагаем, что, по-видимому, она связана с каким-то кругом мифов, то в принципе возможны и сопоставления с более поздними записями. Необходимым условием при этом будет тщательный анализ этих записей и поиски древних корней произведения.
«Фриз сражающихся» связан, как кажется, с охотничье-ското-водческими сюжетами. Немного странно, конечно, что эта тема преобладает в период развитого земледельческого хозяйства, но постараемся пока не обращать на это внимания. Наши поиски должны направить нас в круг подобных же мотивов в литературе. И тут нас ожидает первая удача. Охотники-скотоводы занимают особое место в шумерских взглядах на развитие цивилизации. Исследователями неоднократно отмечен, если можно так выразиться, «наивный историзм» шумерийцев.

Для шумерского мировоззрения, выраженного в мифологических произведениях, в частности в ряде этиологических мифов, характерен исторический подход к событиям. Существовали представления о ходе развития человеческого общества, об обязательных стадиях, которые должно было пройти человечество. Отзвуки этих представлений сохранились и в аккадском эпосе о Гильгамеше, и в других, менее известных, шумерских мифах — о кочевнике Марту, о «золотом веке» в Шумере и т. д. Согласно шумерской исторической концепции (не выраженной, впрочем, прямолинейно) , древний человек, прежде чем принять облик цивилизованного земледельца, жителя городов, был кочевником-скотоводом, а до этого находился в состоянии первобытной невинности и жил в степи вместе с дикими животными — газелями, оленями, козами и пр., защищая их от хищников. Такой образ жизни ведет «дикий человек» Энкиду до знакомства с Гильгамешем, и судьба его — судьба всего человечества.

Может быть, именно эти представления о предках — охотниках и скотоводах — сыграли решающую роль в раннединастических изображениях? Не могли ли эти сцены ассоциироваться с далекими предками, возможно, божественного происхождения, которые мыслились скотоводами-охотниками и являлись магическими помощниками своих потомков? Ведь печать жила не одно поколение, она передавалась (и даже сейчас передается) по наследству и уже тем самым была связана с идеей преемственности.
Исследуя эпос о Гильгамеше, И. М. Дьяконов обращает внимание именно на типичность судьбы Энкиду.

Надо, видимо, рассмотреть внимательнее мифы, связанные со скотоводством. Сначала, однако, нас ожидает разочарование. Почти все эти мифы относятся к кругу этиологических, рассказывающих о наведении порядка на земле, об установлении божественной иерархии. Такие мифы заведомо являются поздними произведениями, составленными с определенными намерениями. Но все-таки мы их рассмотрим.

Почти все дошедшие до нас мифы были найдены в школьной библиотеке города Ниппура, одного из старинных шумерских городов, центре древнего племенного союза, но, по-видимому, не все они восходят к собственно ниппурскому циклу мифов.

Нравится