Человек или бык?

В 1925 г. Р. Гайденрайх выступил с работой, где, опревергая сторонников теории «Гильгамеша», утверждал, что и нагой герой лицом в фас и человекобык — два аспекта одного и того же божества, а именно умирающего и воскресающего бога растительности Таммуза (шум. Думузи) . С этого времени взгляды исследователей разделились, и обе точки зрения приобрели большое количество и сторонников и противников. Одним из противников Гайденрайха был Франкфорт, который в своем капитальном труде о печатях коснулся и проблемы отражения великого аккадского эпоса глиптикой. Подчеркнув невозможность бесспорного отождествления глиптических образов с литературными ввиду отсутствия подписей на печатях, Франкфорт склоняется к предположению, что, возможно, образ Энкиду в литературе и в глиптике имеет общие традиции и связан с каким-либо самостоятельным мифом о диком существе — получеловеке-полуживотном. Вопрос об образе Гильгамеша в глиптике он оставляет открытым . Как мы увидим ниже, эти наблюдения Франкфорта окажутся необычайно ценными для решения рассматриваемой проблемы.

Более определенно высказывается по этому вопросу Э. Боровский, который, по существу, возродил в 40-х годах взгляды первых ассириологов, с целью лучше обосновать и уточнить предложенные ранее толкования . Считая несомненным отождествление Гильгамеша и Энкиду с глиптическими образами, Боровский стремится уничтожить одно из главных противоречий подобной трактовки и старается определить неизвестного героя с бородкой, лицом в профиль и в шапке типа «берет». По мнению Боровского, это Сумукан — божество, упоминаемое в тексте эпоса, прототип Энкиду (см. табл. XIV—XV и таблицу-вкладку).
Сумукан — одно из божеств плодородия, «царь гор», покровитель и защитник животных. В тексте аккадского эпоса подчеркивается близость Энкиду и Сумукана. То же самое, утверждает Боровский, мы можем видеть и на печатях. Но Сумукан, так тесно связанный с Энкиду в мифологии и в эпосе, не является действующим лицом эпоса. Мы находим в тексте всего лишь два упоминания о Сумукане: первое — когда дается описание внешности Энкиду, который «одеждой одет... точно Сумукан» (т. е., скорее всего, никак не одет или только прикрыт звериными шкурами), и второе — в пророческом сне Энкиду, где последний рассказывает, как он встречался в подземном царстве с Сумуканом. Оба этих упоминания весьма существенны для понимания образа Энкиду, но никак не делают Сумукана таким героем эпоса, который может изображаться на печатях рядом с Гильгамешем или Энкиду. Зато очень важным окажется для нас другое замечание Боровского — о возможности сопоставления с эпосом о Гильгамеше глиптических образов только начиная по крайней мере со времени III раннединастического периода. Конечно, может быть, дата, указанная Боровским, спорна, но важен сам по себе хронологический подход к толкованию раннединастических и аккадских изображений .

Значит, эпос о Гильгамеше в иллюстрациях глиптики можно увидеть лишь при большом желании. Тогда, может быть, все-таки Таммуз? Целый ряд ученых считал, что это именно так: С. Лэнг-доп, Г. Циммерн, М. Витцель, К. Франк, но, главное, А. Мортгат, который в своих трудах развил и обосновал точку зрения Гайденрайха.

Франкфорт считает возможным сопоставить с эпосом о Гильгамеше другие сцены на печатях, например так называемые «сцены в лодке» (102, 1>1 XI), которые, как ему кажется, могут иллюстрировать эпизод с перевозчиком Уршанаби и ряд других (табл. XXI)

По мнению Ван-ден-Берге, эти исследователи, следуя Фрезеру, желали найти в шумерской религии обязательную параллель богам классического пантеона.

В небольшой монографии, посвященной Таммузу, а также в докладе на Третьей ассириологической встрече в Лейдене Мортгат излагает последовательную и всеобъемлющую теорию культа умирающего и воскресающего божества, такого, как Осирис в Египте, Адонис в Малой Азии и т. д Этим божеством в Шумере был Думу-зи, утверждает Мортгат, и его культ в соединении с культом богини плодородия — богини-матери Инанны-Иштар (рис. И) пронизывал буквально все стороны шумерской жизни 3. Поэтому все изображения раннего времени, не только на цилиндрических печатях, но и на культовых сосудах, рельефах и т. д., следует связывать именно с Думузи, с каким-либо из его аспектов. Таких главных аспектов Думузи-Таммуза — три: 1) священный пастух стад Инанны с вверенными ему животными; 2) жрец Инанны, ее небесный жених, соединяющийся с ней в священном браке: «небесный плакальщик», «владыка молитв» (рис. 12); 3) «герой», «могучий человек», «охотник» (сюда Мортгат относит все сцены борьбы с хищниками и защиты животных, вырезанные на печатях).

3 Во введении к каталогу Мортгат еще не склонен толковать изображения на печатях как отражение культа Думузи-Таммуза. Так, в главе, посвященной отдельным сюжетам раннединастической глиптики, в частности группе, названной им «Figurenband» (мы, следуя Пораде, называем ее «contest frieze», т е «фриз сражающихся»), Мортгат указывает, что ведущей темой здесь является борьба человека с хищниками, защита людьми беспомощных животных. Эта тема, по мнению Мори эта, тесно связана с темой священного стада, но, возможно, подобные сцены имеют и символическое значение борьбы добра и зла. Однако о такой возможности толкования Мортгат говорит еще очень осторожно.

Та же самая центральная идея борьбы жизни и смерти может быть выражена и символически. Поэтому изображение львиного-лового орла Анзуда (у Мортгата — Имдугуда), когтящего оленей или львов, также может быть связано с мыслью об умирающем и воскресающем существе. Анзуд — символ смерти, ему часто противопоставляется символ вечной жизни — дерево.

Доклад Мортгата на ассириологической встрече вызвал жаркие прения, причем ни один из выступавших не принял его точку зрения.

Крупнейший специалист в области шумерского языка А. Фалькенштейн указал, что в клинописной литературе (судя по гимнам, спискам богов и литературным текстам) мы совсем не находим указаний на то, что культ Думузи был так широко распространен в Шумере, как это предполагает Мортгат. Напротив, из текстов выясняется, что Думузи был местным божеством, почитавшимся в Уруке, Кулабе (пригороде Урука), Бадтибире и, возможно несколько позже, в Лагаше. Исторические тексты представляют нам его полулегендарным царем, впоследствии обожествленным, таким, как Энмеркар, Гильгамеш и др.

Французский археолог Парро подчеркнул, что нагой герой, борющийся со львом, это, конечно, Гильгамеш.

К этой же точке зрения склонялось большинство исследователей на Седьмой международной встрече ассириологов, посвященной специально проблеме образа Гильгамеша в эпосе и в искусстве.

Однако вопрос отнюдь нельзя считать решенным таким образом. Даже среди исследователей, предполагающих, что печати с изображением сцен борьбы связаны с именем Гильгамеша, нет единогласия в довольно существенном пункте, а именно: как выглядел в глиптике каждый персонаж эпоса? Как уже упоминалось, наиболее принятое толкование основных четырех иконографических образов следующее:

1. Нагой герой лицом в профиль— Сумукан.

2. Нагой герой лицом в фас — Гильгамеш.

3. Человекобык — Энкиду.

4. Бык с человеческой головой (бык-андрокефал) — небесный бык.

Однако кудрявый нагой герой лицом в фас также трактуется и как Энкиду (предполагается, что такой вид Энкиду принимает на печатях аккадского времени), а нагой герой лицом в профиль (Сумукан, по мнению Боровского) в этом случае считается Гильгаме-шем . То же самое происходит с изображением небесного быка — считают, что он мог быть изображенным не только в виде быка-андрокефала, но и в виде дикого буйвола с огромными рогами, представленным просто как могучее животное, без каких-либо атрибутов божества.

Исследования последних лет еще более усложнили вопрос. Поскольку все больше склоняются к мнению, что Гильгамеш — подлинное историческое лицо, пятый царь первой династии Урука, то совершенно ясно, что изображения, связанные с его именем, не могут появиться ранее XXVII—XXVI вв. до н. э. (примерное время правления первой династии Урука — XXVII в. до н. э.). Таким образом, снимается вопрос, не был ли изображен на печатях какой-то мифический прото-Гильгамеш, так как если Гильгамеш был действительно реальной исторической личностью, то речь может идти только о созданном впоследствии героическом образе, о перенесении на него каких-то божественных, мифологических черт. Теперь вопрос должен ставиться в другом плане: не были ли перенесены именно на Гильгамеша черты мифического героя или божества, изображенного на раннединастических печатях, и если да, то как, когда и почему это произошло?

Именно поэтому Амье, интерпретируя во второй части своей монографии раннединастические изображения, практически примыкающие ко времени правления Гильгамеша, избегает в своей трактовке сопоставлений с этим образом. Касаясь изображений нагого кудрявого героя лицом в фас, он предпочитает определять этот образ как «условно приписываемый Гильгамешу» или «называемый, по традиции, Гильгамешем». То же самое относится и к образу человекобыка, традиционно сопоставляемого, как подчеркивает Амье, с образом Энкиду.

Амье не занимается специально вопросом отражения эпоса (или мифологических прототипов эпоса) о Гильгамеше в глиптике. Его работа гораздо шире — он стремится дать полную трактовку иконографического репертуара древнего Двуречья. По его концепции, изображения раннединастического времени представляют собой сложную символику образов. Раннединастические изображения, по мнению Амье, передают идею борьбы, которую надо понимать символически. Какова же символика этих изображений? Рассмотрев эволюцию ряда иконографических образов — человекобыка, нагого героя, львиноголового орла и т. д. — и сопоставив эти образы с некоторыми литературными памятниками (главным образом с гимнами, а также с мифологическими и историческими текстами), Амье приходит к выводу, что персонажи раннединастической глиптики олицетворяют гениев-хранителей, стражей определенных владений какого-либо божества, а иногда выступают как символ самого владения (например, олицетворяя первозданную стихию, мировой океан и т. д.).

Нравится